Автор: Олег Вергелис

Название: Билет на вчерашний спектакль

  • где купить

    Все книги издательства (с доставкой по Украине и за рубеж) можно приобрести в интернет-магазине «Архе».

    С доставкой по Украине: «Лавка Бабуин»,«Yakaboo» и «Barkov Books»


    Київ:

    «Книгарня видавців»: вул. Пушкінська, 10

    Редакція журналу «Радуга»: вул. Богдана Хмельницького, 51А; +380 (44) 239-73-81

    Книжковий ринок "петрівка", 34 ряд, 3 місце, "Українська книга"

    Одесса:

    Книжная лавка «Мирограф»: Французский бульвар, 33 (в холле кинотеатра U-CINEMA)

Страниц: 368

Тираж: 1000 экз.
Формат: 60х84/16 (145х205х23 мм)
Вес: ≈ 450 г
Переплет: твердый
ISBN: 978-966-2449-19-8
Вышла в свет 1 сентября 2012 года

Об авторе

Олег Вергелис – театровед, театральный критик, публицист, заслуженный журналист Украины; редактор отдела культуры еженедельника «Зеркало недели»; лауреат международных литературных премий; член Союза театральных деятелей Украины; член Шевченковского Национального комитета.

 

«За полвека творческой жизни главных ролей у Копержинской в кино не было вообще. Так — эпизоды, фрагменты. Вроде бы проходняк. Но ведь обожали ее всем миром и всем народом именно за этих… За неугомонных мамаш. За сварливых теток. За сельских склочниц. За загородных буфетчиц. За отстающих «свекольщиц» (например, из веселого коммунистического фильма «Судьба Марины»). Любим за одарок, горпын, парасок, секлет…

 

Почти так же, как и в случае с Раневской: снялась вроде случайно, мелькнула где-то, «мимо» прошла — а забыть невозможно. Названия фильмов из памяти стерлись. А ее колоритные актерские микровкрапления — ни за что! Ни под каким наркозом!

 

Их, кстати, постоянно сравнивали: Нонну Кронидовну и Фаину Георгиевну. Не масштабы дарований сравнивали, а гипнотическую силу и неистовую актерскую породу.

 

Помню, сам однажды накарябал: «…если Раневская несла вневременную общечеловеческую ауру, то Копержинская всегда была актрисой национальной…» (умности такие роились еще лет пятнадцать назад).

 

Копержинская официально стала народной в 1967-м. Но неофициально народной была всегда. Почитай, с первого своего появления на пороге театра имени И.Франко в 1946-м. Когда ее пригласил в труппу Гнат Юра (училась у Амвросия Бучмы).

 

Уже тогда она была и «своя», и «наша навеки». В эпизодиках и иногда в ролях пожирнее воплощала народный характер с такой непосредственностью и магической убедительностью, что сомневаться в подлинности, во «всамделишности» той или иной ее тетки не было ну никакой возможности.

 

В очередях, на стадионах (была фанаткой «Динамо»), в транспорте — да где угодно — люди оглядывались, постоянно улыбались: «О… Наша пошла!»

 

А так как сердце у нее было с перцем, да и за словом в карман не лезла (даже если этот карман зашит), так вдвойне — «наша».

 

Помню, как-то провожал ее из театра. Так нет чтоб как люди «нормальные» — через подземный переход пройти (она жила с 1981 года на Майдане, в том доме, где раньше была «Поэзия», а сейчас, наверное, «проза»). Так вот она тогда — «шагом марш!» на проезжую часть. Лень, говорит, под землю ковылять. «Машины, стоять!» Милиционеры в оторопи. Затем бросаются на нее, как на «врага народа»: «Бабушка, вы куда?!» А она вмиг перевоплощается в какую-то приблуду из сельской местности (из «дальнего орешника»). Якобы теряет сознание, пускает слезу: «Ой, лишенько, заблудилася у чортовому Києві! Ой, діточки, поможіть, бо сознаніє тіряю…»

Менты подхватывают ее. Ставят на ноги. Переводят на другую сторону улицы — как королеву английскую. А она, оглянувшись, складывает им фигу — «на!» И пошла себе.

Может, немногие знают, что Копержинская была еще и рисковым водителем. Когда совсем приболел супруг — режиссер Павел Шкреба, она ему: «Ну що ж, Павлуша, потрібна машина, аби тебе в Осокорки возити!»

И приобрела удивительное создание советской технической мысли — апельсиновый «Запорожец 968-М». И относилась к нему с нежностью материнской. Лелеяла, по капоту гладила. Но так как натура она была деятельная, взрывная и эмоциональная, то жала на тормоза не всегда вовремя. И частенько таранила на бульваре Леси Украинки то гордые «Волги», то подгулявшие «Жигули». И когда стражи дорожной дисциплины бросались ей под колеса с воплем «стой, сумасшедшая!», она прокуренным тембром (выкуривала по нескольку пачек «Беломора» в день) с наивностью Джульетты ответствовала: «Ти ба… А я в цей час на гарного хлопця задивилася!»

Некоторые актеры театра имени Франко могут припомнить и массу других историй, связанных с этой «украинской Раневской». Ведь у нее что юмор был колоритный, что нрав неукротимый.

«Критиком» театральным была беспристрастным. Бесполезно коллеге нарываться на комплимент. Чаще услышишь: «Детка, да это же бездарно!» И таки редко ошибалась.

А когда сама иногда портачила на сцене, то сынишку младшего подзывала, выспрашивала: «Синаша, я сьогодні не сильно переграла?»

А он вырос в этом театре: за кулисами или под сценой, где по сей день животворный родник плещет. И на гастроли за собой она его брала. Едут в автобусе, сынок головой вертит, а на заборе слово неприличное написано — из трех букв… «Мамо, а що таке…?» — да на весь автобус, перед всей академической группой. — «Та нас…ру твоїй матері у великодній очіпок!.. Цить, Дмитрику! Нема такого слова в українській мові! То москалі написали!..»

Случайно встретив у театра эту забавную женщину, человек несведущий мог решить, что колхозница ошивается — из Фастовского или Белоцерковского района (должно быть, «окультуриваться» в столицу приехала.) А она монументом славы «маячила»в театральном сквере возле фонтана — в резиновых сапогах (в таких только на прополку свеклы), в кольоровій хусточці (з базару), плащик на ней неприметный — карбованців за тридцять … И лишь гордая сигарета в зубах выдает «маскирующуюся» интеллигентку: «Ой… А ви хіба мене впізнали?..»

Вот так однажды и «впізнав». Сцена у фонтана. Классическая. «Вы Копержинская?!» — «А звідки знаєш?..» — «Вы же моя любимая актриса!» — «Дєточка… Ой ти, Господи! Я ж думала вже всі померли, хто пам’ятав про мене…» И нервно загасила окурок резиновым сапогом. В театре тогда шла очередная проходная премьера. Но ее уже не приглашали на спектакли. К тому времени она была изгнана из театра. И смотрела в ту — как бы «чужую» сторону обреченно-печально.

В общем, познакомились. И проговорили вечерами по телефону лет пять... До тех пор, пока не стало ее — 10 июня 1999-го. Этот голос, этот тембр, этот хрип — до сих пор... Помню каждую интонацию:

— Ой, дитино, яке вже там здоров’я? Про шо ти питаєш? Мені аби до весни дотягти, та хоч раз на дачу доїхати. Та якийсь там огірок посадити чи помідорину… А то що ж я, сижу у цій квартирі, ніби на прикорні прив’язана — і не рушу з місця. Да ти шутишь! Да о чем говориш — какую еще книгу сочинять про «свою жизнь в искусстве»? У меня если и было искусство, то «возле» жизни… Потому что хорошей — настоящей — жизни я же не знала… Как родилась в Киеве в медчасти в годы гражданской — так и воюю. Меня мама на сундуке рожала, да... Когда училась на медицинских курсах... И совсем крохой потом увезла на Донбасс. Так я на «рудниках» оказалась — с младенческих лет. А почему оказалась? Ну я вже не знаю… Мама врачом была. Ее партия мобилізувала. Надо было рабочих лечить — в промышленных регионах. Вот и лечила. И я там росла в городе Димитров. Обучалась в школе— под номером один… Не знаю, был ли второй номер в этом городе — это неважно… А время тогда страшное — голодное. Ну що ти хочеш — 33-й, голодомор… Якось наїлась «камінчиків» від абрикос — думали, помру! А потім ніби цуценя нещасне часто тинялася попід тинами поки мама на роботі. Може, саме голод у мені якийсь акторський хист і виявив? Я ж з голоду пішла попід хатами милостиню просить. «Гру» тоді таку придумала. Знайшли з подружкою дрантя, одягли його — і давай жалісно скиглити: «Тетушка, дайте хлебушка!» А в той час бродяг голодних — повсюди було. Бідні люди їхали на Донбас, бо думали, що там ліпше. А я ж так жалібно вила, так уже скавучала, що мені якийсь кусок перепадав. А потім, коли додому поверталася, то мама лупцювала: «Как же ты можешь! Другим хуже, чем нам…» Мама же была на «хлебной должности» — врач! Им пайки полагались. Ой, ну какие пайки… Консервы просроченные. Она буравила дырочку в банке. Капала масло на сковородку — и гнилую картошину поджаривала. Вот так и жили … Отца к тому времени давно не было. Он умер, когда мне исполнилось два года… От тобі і «жизнь» — возле «искусства».